гармонический
Ворох ярких лоскутьев бросается в глаза. Треугольные кусочки, пёстрые, как на балахоне арлекина. Когда-то, повинуясь своей причудливой фантазии, она начала собирать обрезки, остающиеся от платьев, и теперь по этим цветным клинышкам можно восстановить в памяти всю её жизнь, год за годом: детство, омрачённое человеческим невежеством, отрочество, отравлённое нищетою, бесталковую, суетливую бность и зрелость, отягочённую разумением, быть может, ещё не поздним.
Почти каждое событие её жизни отмечено кусочком ткани. Она видит белый ситец, осыпанный цветными горошинками чистых тонов, похожими на сахарный бисер, каким украшали куличи, облитые белой глазурью, и ситец синий в белую полосочку, как на платьяхклассных наставниц. Она видит турецкую кисею, хитро расписанную узорчатыми бобами, концы которых загнуты затейливо и капризно, и розовую кисею в мелких красных цветочках, как на дешёвых куклах. Она видит букеты синих и лиловых роз, голубые яблоки, гроздья оранжевого винограда. Тоненькие колечки, похожие на серсо, переплетаются между собой, волокнистые водоросли тянутся по зеленоватому, как на речке ил, фону. Ей попадаются яркие лоскуточки, на которых цветут павлиньи перья, и чёрные, испещрённые мелкими белыми кружочками, перечеркнутыми внизу двумя крестообразно положенными черточками, как крохотные черепа с крохотными берцовыми костями.
Кусочки шёлка перемежаются с кусочками бумажной ткани. Их гладкая, приятная, в меру блестящая поверхность вознаграждает глаз за все трудности, какие ему приходилось преодолеть в сумятице разнообразных узоров, и лоскутки бархата, тоже попадающиеся здесь, дают полный и блаженный отдых, как глухие острова среди почти уже тошнотворной ряби.
«Какое нищее богатство! – думает Ксения, качая головой. – И это – моя жизнь... Цветущим было моё тело, и цветущие были заложены во мне силы, и вот – груда крашеных лохмотьев, и больше ничего... Смогу ли я когда-нибудь осмыслить всю эту цветную пестрядь?»
Почти каждое событие её жизни отмечено кусочком ткани. Она видит белый ситец, осыпанный цветными горошинками чистых тонов, похожими на сахарный бисер, каким украшали куличи, облитые белой глазурью, и ситец синий в белую полосочку, как на платьяхклассных наставниц. Она видит турецкую кисею, хитро расписанную узорчатыми бобами, концы которых загнуты затейливо и капризно, и розовую кисею в мелких красных цветочках, как на дешёвых куклах. Она видит букеты синих и лиловых роз, голубые яблоки, гроздья оранжевого винограда. Тоненькие колечки, похожие на серсо, переплетаются между собой, волокнистые водоросли тянутся по зеленоватому, как на речке ил, фону. Ей попадаются яркие лоскуточки, на которых цветут павлиньи перья, и чёрные, испещрённые мелкими белыми кружочками, перечеркнутыми внизу двумя крестообразно положенными черточками, как крохотные черепа с крохотными берцовыми костями.
Кусочки шёлка перемежаются с кусочками бумажной ткани. Их гладкая, приятная, в меру блестящая поверхность вознаграждает глаз за все трудности, какие ему приходилось преодолеть в сумятице разнообразных узоров, и лоскутки бархата, тоже попадающиеся здесь, дают полный и блаженный отдых, как глухие острова среди почти уже тошнотворной ряби.
«Какое нищее богатство! – думает Ксения, качая головой. – И это – моя жизнь... Цветущим было моё тело, и цветущие были заложены во мне силы, и вот – груда крашеных лохмотьев, и больше ничего... Смогу ли я когда-нибудь осмыслить всю эту цветную пестрядь?»